Что будет со Словом?


A A A

Писатель, главный редактор литературного журнала «Дружба народов» Александр Эбаноидзе и литературовед, писатель, публицист Лев Аннинский приехали в Ижевск подводить итоги молодёжного литературного сетевого конкурса. Два настоящих ценителя Слова, два ярких собеседника, безусловно, болеющих за чистоту русского языка и силу русской литературы.

Вообще, вопросы русского языка, литературы, современного культурного процесса задаются из эпохи в эпоху. И, чаще всего, ответы возникают в общем негативном ключе — мол, язык коверкают, слова употребляют иностранные, пишут с ошибками, книгами не интересуются, или интересуются, но не теми...

При этом, часто уже одно обсуждение всех этих проблем превращается в образец грамотного, литературного, блестящего и «настоящего» русского языка.

Шеф-редакторы ТРК «Моя Удмуртия» организовали эту встречу, – и говорили целый час о том, как мы говорим, что мы говорим, и кому.

***

А язык никуда себе не девается, и, как любой живой организм, управляет всеми естественными процессами — принимает извне, перерабатывает, обогащается, очищается. И будет так всегда...

 

Ольга Сорокина: Меня интересует следующий вопрос. Вот это массовое литераторство в сети – это, скорее, зло или добро?

 

Александр Эбаноидзе: Вообще, массовое вовлечение в творчество с одной стороны – ну что ж, человек утоляет свои творческие потребности и это неплохо, но, прямо скажем, среди этой массы текстов того, что может стать литературой впоследствии, то есть авторов, которые определенно какими-то такими обладают задатками, которые свидетельствуют что это талантливый человек, талантливый писатель – таких немного. Есть большая разница между поэтически настроенным молодыми людьми и поэтами. Поэты встречаются очень редко. Есть одна опасность – человек, вовлечённый в литературный процесс какими-то двумя-тремя публикациями, но, на самом деле, не призванный к этому, может быть сбит с толку. Это может стать основой серьёзной драмы в дальнейшем. Если человек – не литератор по природным задаткам, а какие-то обстоятельства его на эту тропу вывели, то неутолённость от этого, в конечном счёте, может быть не только драматична, но и трагична.

 

Ольга Сорокина: А жизнь главных редакторов литературных изданий от этого усложняется? Получается, гораздо больше народа, уверенного в своих литературных способностях, придёт к вам со своими произведениями.

 

Александр Эбаноидзе: Да, согласен. Но каким-то образом мы производим этот отсев. Однако я вижу, что, по сравнению со временами моей литературной молодости и зрелости, ситуация очень изменилась, и количество графоманов невероятно выросло.

 

Ольга Сорокина: А из Интернет-среды могут выкристаллизоваться настоящие писатели?

 

Александр Эбаноидзе: Если это писатель, то есть, если его текст – это ярко и талантливо, это так же, как журнал. Самотёком приходят рукописи, и, слава богу, мы иногда находим изумительные тексты, мы им радуемся, мы их печатаем. К сожалению, сейчас для молодых литераторов очень трудные времена, если сопоставлять со временами моей литературной молодости и зрелости, то сейчас молодому литератору на литературный заработок жить практически невозможно.

 

Ольга Сорокина: Раньше было лучше?

 

Александр Эбаноидзе: Конечно. Тогда талантливый человек после одной — двух замеченных публикаций мог профессионально литературным трудом зарабатывать и жить. Я назову вам 15-20 имён этого возраста, которые, конечно, после первых же публикаций переходили на литературную работу и очень даже хорошо жили. А сейчас, конечно, это всё совсем выглядит иначе.

Могу рассказать историю. В Ясной Поляне меня застал звонок одного молодого автора журнала, несомненно, одарённого писателя. Он мне позвонил и сказал, что у них родился ребёнок, а ситуация такова, что буквально «Солому лопай» — Зощенко вспомнил, а потом и Достоевского: «Чулки жены неси в ломбард», и не можете ли вы прислать «хоть что-то в счёт будущих гонораров»? Для человека такого дарования и такого замеченного успеха при первых же публикациях в те годы ситуация не могла быть такой.

 

Константин Ижболдин: Как вы оцениваете современное живое слово? Есть оно?

 

Лев Аннинский: Ну вот, например, Живой Журнал это живое слово или не живое?

 

Константин Ижболдин: Я имею виду качество «живого слова». Литературного, живого. Общение, прежде всего.

 

Лев Аннинский: Где это общение происходит?

 

Константин Ижболдин: А между людьми. Не обязательно по Интернету.

 

Лев Аннинский: Это совершенно разные вещи. Если «живое слово» — то, которым обмениваются люди на улице, то это – невероятно грязное, непредсказуемое, вульгарное, чудовищное по своей непредсказуемой пестроте явление. И относиться к нему при первом приближении нужно отрицательно. Потому что матерятся на экране, матерятся на сцене, матерятся сплошь, где между собой говорят. В этой грубости заключён какой-то вызов. То есть всё, что касается вот этой живой речи, вызывает у меня мгновенное отрицание. Я в этих агрессиях не участвую. Если эта агрессия обращена ко мне, значит, есть два возможных ответа: или я её не замечаю, или замечаю и должен отвечать также. Я не замечаю, пока это возможно. Вот это моё отношение при первом приближении, а потом я думаю дальше. Этот котёл, где всё перемешивается, ведь там складывается талант нашего народа. Талант нашего народа, о котором Владимир Ильич Ленин сказал: «Мы русский народ, по преимуществу талантливый. Умников у нас маловато…» дальше не цитирую. Умников маловато, но ведь талант, то есть вкус к неожиданности, к непредсказуемости, к тому, чтобы что-то такое произошло, и человек стал, к примеру, Захаром Прилепиным, а потом говорит — так это всё по глупости (за рамками разговора Ольга Сорокина процитировала фразу Захара Прилепина о своём писательском успехе: «Мне просто везёт как дураку»). Это не глупость – это русский ум, это задний ум, который становится впереди переднего. В живой речи всё время сказывается этот поиск неожиданных решений. Поэтому русский язык – самый засорённый из всех славянских языков. Самый лоснящиеся от бесконечного лже-употребления и прочего. Но и самый обогащённый. Мы мгновенно всё перехватываем, осваиваем, и в этом – замечательное качество русской культуры, русской души. Где плохо что-то лежит, а плохо лежит, в основном, всё кругом. И у нас плохо лежит. Всё перехватывается, всё переосмысляется, и душа мгновенно реагирует на изменение ситуации. Вот эту живую речь я не только одобряю, а я учусь у моих внуков, вот этому всему. Потому что в этом сказывается возможность в бесконечном обновлении.

 

Константин Ижболдин: А можете пример привести, чтобы было понятнее?

 

Лев Аннинский: Девочка какая-то выходит из театра, а мне нужно было писать про спектакль. Я хотел понять, как молодёжь реагирует на спектакль. И я слышал, как она говорит о своих впечатлениях по поводу этого спектакля. Эта её фраза, которую я приведу в качестве примера: «Я ничего не поняла, но я угорела». Я после этого сам угорел (смеётся). Не важно понимать, дайте мне угореть, а пойму я задним числом. И я пойму, увижу уже как раз то, капище языковое, где всё время отлаживается новая система. Языковеды вроде Марины Королёвой идут следом, с кипами словарей и соображают, это уже можно или ещё нельзя. Потом в Думе это решается или где-то там наверху: а давай вот так, эти четыре случая можно, а вот эти четыре ещё нельзя. Вот на этом построен язык.

 

Ольга Сорокина: Не можем не спросить. Что думаете по поводу новых утверждённых языковых норм?

 

Лев Аннинский: Знаете что, я вам скажу так. Я, конечно, слежу за публикациями Марины Королевой. Потому что всё, что она высказывает, это всё моя молодость, моя юность, моя зрелость. Все этапы моей 75-летней жизни прошли на фоне этих перемен языковых пластов. Шестидесятники говорили, к примеру, «железно», «уконтропупить» или «взбузыкаться». И мы говорили это всё. Точно так же говорит нынешнее поколение. Время от времени какая-то часть этих новых речей попадает в язык. И слава богу. И язык обогащается. Где критерий? «Уже можно или ещё нельзя». Извините. Только чутьё.

 

Александр Эбаноидзе: Только язык сам решает!

Вы знаете, я бы хотел на эту тему показательный, по-моему, пример привести, как язык сам меняется естественным образом. Это было в 70-е годы после публикации, кстати, в журнале «Дружба народов» моего первого романа, и его перевели на испанский, а точнее, договор поступил о переводе его на испанский из Барселоны. А в Москве этот роман переводило издательство «Прогресс», тоже на испанский. И из «Прогресса» испанцам ответили, что вот, у нас есть перевод, и мы можем вам предложить, в «Прогрессе» переводили испанцы, в 37-м году вывезенные, и когда те прочитали этот перевод, они прислали резюме: «Этого языка уже нет». То есть, вот за эти 40 лет всё естественным образом изменилось, это примерно похоже на то, как мы читали в нашей молодости журнал «Америка», который люди первой эмиграции переводили, писали русские тексты. Язык был очень хороший, но он был дистиллированный какой-то, неживой, так сказать.

Словом, как в огромном океаническом пространстве, в языке происходят какие-то биологические процессы…

 

Лев Аннинский: Только нет итога!

 

Александр Эбаноидзе: Да. И дальше так будет.

 

Лев Аннинский: От литераторов зависит, что принять в литературу. А когда смотришь на печатную продукцию, то соображаешь, что литература шатается от этих волн, и, вместе с тем, каждый раз любой писатель, любой поэт решает, что ему делать со словом. И тут очень много градаций. Есть поэты, которые демонстративно показывают всю эту новизну. Авангард на этом построен. Я должен сказать, что это не моя литература. Мне не нужно, чтобы мне демонстрировали, чтобы это принципиально было на показ. А иногда, в какой-то степени, это помогает литературе приблизиться к реальности, к живой речи. И тут всё зависит от таланта художника и от того, как он себя контролирует в этом смысле. Обновление должно быть постоянным. Но если обновление становится самоцелью, то это такой же самообман, как самообманом являются «мокроступы» у Шишкова.

 

Ещё такой момент. Когда я начинал, в литературной критике был жесткий канон. Молодое поколение пробовало себя в социалистической реальности. И мне приходилось осваивать это, плохо писать. А потом, вы знаете, русский язык настолько контекстуален, настолько в нем ничего не застыло, и этими «чугунными шарами» можно было все передать. Потом мне стали говорить, что я пишу эзоповщиной. Ну что ж, и эзоповщиной тоже... Я обожал взаимодействовать с цензорами. Когда цензор брал мою статью и говорил: «Вот этот абзац я не могу понять, что ты там накрутил. Вроде слова все наши, а смысл не наш». Я спрашивал: «Что вы хотите?». А цензор – уставший, прекрасный человек, который просто не мог понять, что со мной делать. Ему нужно в дневник «Цензор» написать, что он поработал. Я говорю: «Вы можете указать, что тут не так?» — «Не могу. Но я чувствую, что-то не то» — «Тогда я сам всё сделаю». Я обожал эти вещи. Я ту же мою внутреннюю ритмику могу передать соседними словами, лишь бы ритм сохранился. Это наслаждение было!

 

Александр Эбаноидзе: Кстати, очень изменился социальный статус писателя: общественная ситуация литературу вытеснила на обочину жизни…

 

Лев Аннинский: И раздробила её!

 

Александр Эбаноидзе:…и эта утеря для общества гораздо существеннее, болезненнее, опаснее, во многом…

 

Екатерина Баженова: Недавно у нас было совещание. Мы обсуждали радиопрограмму, которая как раз должна вернуть ценность чтению. С чего нам начать? Как убедить слушателя вернуться к книге?

 

Лев Аннинский: Прежде, все нужно чтобы ваши дикторы правильно, хорошо, свободно говорили по-русски! Читатель, зритель, слушатель – он воспринимает всё. Прежде всего, «музыку». Я студентам, которым преподаю, прежде всего, говорю: «Сначала — музыка, потом — мысли!». Пока не слышишь музыку того, что ты хочешь написать, не одна мысль не пройдет. Музыкой надо работать!

 

Екатерина Баженова: То есть нужно музыку использовать в радиопередаче?

 

Лев Аннинский: Нет, нет, музыку речи! Читатель или слушатель может специально и не следить за этим, но в результате он почувствует, он это запомнит.

 

Александр Эбаноидзе: Лев Александрович, ты думаешь, от этого увеличится популярность программы?

 

Лев Аннинский: Со временем!

 

Александр Эбаноидзе: Вот ты продемонстрировал музыкальность речи и фразы. Но насколько это посодействует росту тиража литературных журналов, который, на самом деле, неуклонно падает? Об этом ведь вопрос, так я понял?

 

Екатерина Баженова: Да!

 

Лев Аннинский: Вообще – да, люди перестали читать. «Ливада-центр» говорит, что 56% наших граждан не берут книгу в руки, ничего не читают. 43% читают, прежде всего, «развлекаловку», «отдохновиловку», читают то, что можно взять и расслабиться. А ту серьёзную литературу, которую мы с тобой читали, которую ты печатаешь, — узенький круг бывших читателей толстых журналов…

 

Ольга Сорокина: А не связано ли это как раз с процессом «обесценивания писательства»?

 

Александр Эбаноидзе: Нет. Нет. Это, конечно, следствие. За 20 лет мы убедились, что векторы рыночной экономики и культуры диаметрально противоположны.

 

Лев Аннинский: Меняется техническая база слов. Интернет; библиотеки, которые все загнаны в файлы; ты нажимаешь кнопку, перетаскиваешь из Нью-йоркского хранилища всё, что тебе нужно. Меняется всё, но не меняется слово как носитель духовной информации. Слово никуда не денется, пока есть человек как социальное животное! Будут меняться технические способы передачи этого слова. Но люди время от времени будут, опоминаясь, понимать, что лучшая техническая база для слова – это все-таки книга!

 

Ольга Сорокина: А с чем будет связано возвращение книги?

 

Лев Аннинский: Вот, действительно, пришло поколение, которое в гробу видало эти книги, это чтение. Это поколение сейчас вошло в возраст 30-40 лет. Литература вроде существует, но все эти книжки читаются один раз, и выкидывается вон, это не хранится. А книга, которая хранится и продается долго, вот на нее вся надежда! Сейчас подрастает новое поколение, о котором я скажу только вот что – они вновь начинают интересоваться книгой.

У меня был телецикл о первых советских классиках – Багрицкий, Мартынов, Заболоцкий и др. И какой-то молодой человек, очевидно, желая сделать мне комплимент, сказал: «Слушайте, мы видели Ваш цикл о советских классиках. Оказывается, там столько интересного». «Что значит «оказывается»? – спрашиваю я. Он говорит: «А мы думали, там ничего не было». – «Кто Вам сказал, что не было?!» — «Наши учителя» — «А где Вы учились»? – «В Литинституте».

Так вот, нынешнее поколение, сообразив, «что там что-то было», ищет и читает эту литературу!

 

Александр Эбаноидзе: Я был на одной литературной конференции, на которой известный поэт Кублановский такую высказал гипотезу: «Наступят времена, когда то ли социальные потрясения, то ли экологические катастрофы призовут опять людей нравственно качественных и способных артикулировать, так сказать, нравственные ценности, и вот тогда опять будет спрос на серьёзную литературу, которая значительно поможет людям пережить мрачный период».

 

Ольга Сорокина: А как вы оцениваете современный литературный процесс? И как вы считаете, возможен, ли снова качественный скачок, прорыв в развитии русской литературы, сможет ли она подняться до уровня русской классики 19 века или так и останется уже делом «провинциальным», внутри страны?

 

Лев Аннинский: На мировой уровень скакнуть?

 

Ольга Сорокина: Скакнуть!

 

Лев Аннинский: Чтобы чилиец меня читал?! Да господи!

Золотой век миновал, и вряд ли возможен снова.

По именам вы не предскажете, кто и когда возникнет, как талантливое существо. Слушайте вокруг себя, читайте, всё равно возникнет что-то. Но если говорить о жанрах, которые сейчас перестроились, то для меня, например, ни романы, ни повести, ни рассказ не главные жанры сейчас. Главные – культурология, политология, публицистика – там, где идёт прямое размышление о том, что происходит с Россией на фоне мировых событий. Вот это я читаю, там есть потрясающие, глубокие талантливые люди. Правда, кто ищет, чем бы развлечься, там ничего себе не найдут. Но я говорю о том, что я читаю! А «развлекаловку» я просто не читаю.

Что вам делать, чтобы вас слушали и читали – просто делайте свою работу хорошо, будет спрос, и книги появятся. Вы не повернёте глобальную ситуацию. Никто ее не повернёт. Она сама повернётся, а когда – никто не знает. Не хорошо писать, а хорошо страдать!!! В России других путей нет, а хорошо писать может научиться любой ремесленник.

 

Ольга Сорокина: А оценят или не оценят…

 

Лев Аннинский: …это уж как Бог рассудит!

Вы не сможете остановить этот гигантский поток «потребиловки». Не боритесь с ним, он сдохнет сам по себе. Просто делайте своё дело хорошо. Любите литературу – делайте её, и зрителя, читателя, слушателя к ней приучайте. А дальше уже судьба решит – что останется.

Фото — Екатерина Дериглазова

Хотите поделиться?